Несостоявшееся новоселье


В семье Серафима Александровича Колосова ликовали: шутка ли, кончилась волокита, длив­шаяся восемнадцать лет,— и вот Колосовы из своей крошечной каморки перебираются о но­вое, просторное жилье!
— Сбылась наша мечта! — сказал Колосов же­не.—А сколько истрепано нервов, сколько испи­сано бумаги! Теперь все это позади. Заполним еще один, уже последний, лист бумаги, и…
— Какой там еще лист? — насторожилась же­на.— И так бумажки осточертели. Выбрось их п помойку, чтобы и помину не было.
— Это особая бумажка!— возразил Серафим Александрович.— Надо же пригласить на ново­селье всех, кто помогал в нашем деле. Бери лист и записывай. Первое место в списне по праву займет заместитель министра путей сообщения Виктор АнТОНЫЧ Гарнык. Если ты помнишь, именно ему принадлежала решитель­ная резолюция на моем заявлении: «Нужно обязательно удовлетворить просьбу тов. Коло­сова при распределении жилплощади в новых домах…» Это было, дай бог памяти… в 1950 ГО­ДУ-
— Надо вписать фамилии и других ответ­ственных работников Министерства путей сообщения,— подсказала жена.— Ведь и они немало времени потратили на разрешение на­шего вопроса.
— Не забыть и председателя Фрунзенского райисполкома тов. Кузнецова и его заместите­ля Исакова: н многим им обязан. Стой! Чуть-чуть не забыли начальника Главного управле­ния локомотивного хозяйства МПС.
— Которого? — поинтересовалась жена.—Их за эти годы несколько сменилось.
— Пригласим двух: бывшего—Подшивалова, и нынешнего — Рудого. А вообще, если пригла-
шать всех, кто принимал участие в нашгм д>-ле, то не только нашей квартиры, но и шести комнат не хватит. Пожалуй, пришлось бы Центральный Дом культуры железнодорожни­ков арендовать. Но есть люди, которых ни­как нельзя обойти.
Колосов задумался и вдруг, вскочив со сту­ла, хватил себя по лбу:
— Самого главного-то чуть не забыли!..
— Кого? — испугалась жена.
— И ты мне не напомнила,—с укором ска­зал Серафим Александрович.—Да Жукова же! Жукова — начальника административно-хозяй­ственного управления МПС. Сколько он по на­шему делу бумажек написал — оторопь берет. На возу не увезешь! В 1953 году, когда мы уже совсем было опустили руки, кто нас порадо­вал? Кто вселил в нас надежду? Жуков! По­мнишь его письмо: «…при заселении дома № 15 по Ново-Резервному пр. Ваша просьба будет учтена»? Нет. нет. его обязательно надо включить… Вот теперь все.
Да. Список был готов. Но…
Но составлялся он зря. На новоселье никто не пришел. Почему? Люди были заняты? Пре­небрегли приглашением? Или боялись нару­шить диету, предписанную врачом? Нет. Все объяснялось гораздо проще.
Уж кто-кто, а лица, внесенные Колосовым в список, хорошо знали, что никакого новоселья нет. что. как и восемнадцать лет назад, замести­тель начальника отдела энергетики Министер­ства путей сообщения Колосов с семьей ютит­ся в тесной комнатушке, а его заявление по-прежнему переходит из рук в руки, все боль­ше обрастал резолюциями.

О пивной пробке


На днях на Внуковском аэродроме произо­шло необычайное событие. С ревом призем­лился самолет «ИЛ-14», подрулил к одному из своих собратьев. И вдруг… заговорил:
— Знаешь, дружище, хочу поделиться с то­бой своим горем.
— А что? Нездоров, что ли? — осведомился второй самолет.
— На здоровье не жалуюсь. Сердце, то бишь мотор, в порядке. Довольствие получаю в избытке. Другое меня мучает. Верой и прав­дой я несколько лет служу людям. Но подчас работа выпадает не по душе. Например, за­ставляют тебя возить всякие пустяки, вроде кроненкорки.
— А что это за штука? С чем ее едят?
— Кроненкорка? А это, дружище… Однако сигнал к вылету дали… Мне пора отправляться. Извини, приятель, в другой раз доскажу.
Самолет прокатится по укатанному полю, стремительно взмыл и взял курс на Ереван.
А пока он совершает рейс, мы заглянем на Московский завод укупорочных изделий, где рождается кроненкорка, о которой не успел рассказать самолет.
Попали мы на завод в то время, когда ди­ректор тов. Афанасьев получил телеграмму, гласившую: «Срочно самолетом грузито кро-ненкорку».
Какое действие произвела эта телеграмма, подписанная директором Ереванского завода минеральных вод Вартаняном! Тов. Афанасьев одной рукой хватает телефонную трубку, дру­гой нажимает кнопку •— и вот уме в кабинет вбегают секретарша, начальник отдела снаб­жения, старший экспедитор, бухгалтер, агент и другие.
— Немедленно переключить все автомаши­ны на Внуковский аэродром! В городской кон­торе Аэрофлота получить визу на отправку то­вара! Срочно отправьте телеграмму!..
— Опять Варганяну? — упавшим голосом спрашивает начальник снабжения Зайцева.
— Кому же еще!..— пожимает плечами Афа­насьев.
И через пару часов кроненкорка улетает в Ереван.
Но этот рейс не единственное ее путеше­ствие. Кроненкорка начинает свои скитания по городам еще до рождения, в виде сырого ма­териала.
Проследим этот путь. Белая жесть, из кото­рой изготовляется кроненкорка, а проще гово­ря, пробка для пивной бутылки, доставляется в Москву из Запорожья. На Московском за­воде из жести делают кроненкорку. Но она еще не готова: недостает пробкового «пятач­ка». Эта деталь вырабатывается в Одессе и от­сюда пересылается на тот же московский за­вод, где и производится соединение двух дета­лей. Вот теперь пробка готова и становится сверхсрочным воздушным грузом.
…Прошло несколько дней. И снова на поле Внуковского аэропорта встретились знакомые нам «’.воздушные извозчики».
— А ведь ты прав, дружище,— сказал ере-ванцу самолет, прибывший из Сталинграда.— Я обратил внимание на свои грузы, и что бы ты думал? Для Московского завода пищевых концентратов № 3 Министерства промышлен­ности продовольственных товаров РСФСР я приволок из Сталинграда крышки консервных банок, а для мясоперерабатывающего завода Министерства мясных и молочных продуктов РСФСР — шпагат из Свердловска. А вчера один из наших товарищей из Москвы в Ново­сибирск потащил толстую ржавую проволоку. За провоз заплачено больше, чем она стоит.
— Подумаешь, будто вы только такие несчастные! — вмешался в разговор третий са­молет.— Вот недавно я побывал в Хабаровске. Есть там контора Росглаврыбснаба, которой управляет Н. К, Кононов. Перед самым новым годом он решил осчастливить охотских рыба­ков и отгрузил им большое количество «пало-чек-считалочек» для детей дошкольного воз­раста.
— Зря,— заметили слушатели.— Надо бы эти палочки послать некоторым хозяйственни­кам. Пусть хоть на палочках научатся государ­ственные деньги считать…

Мысли о Цветаевой


Надо отдать должное проницательности Цветаевой: она предвидела появление аль­манаха «Литературная Москва» и панеги­рик в ее адрес из-под пера самого Эрен­бурга. Панегирист поставил Цветаеву вы­ше поэтов Бенедиктова, Апухтина, Надсо-на, Игоря Северянина. Впрочем, это поэти­ческая плотва; автор приводит более ве­сомые имена. Он говорит о Тургеневе, не
понимавшем значения поэзии Тютчева. Он говорит о Блоке, указывая, что многие его стихи куда труднее для восприятия, чем произведения Цветаевой. Даже прах Шел­ли и Каролины Павловой тронул Эренбург. Вспомнил он Брюсова и Маяковского. На­конец, ассоциации Эренбурга от имени Цветаевой достигли… имен Пушкина и Гоголя!
Не Марина Цветаева виновата в том, что она не воздвигла себе нерукотворного па­мятника ни при жизни, ни после смерти. Виноват народ! Эренбург пишет: «Одино­чество, верней сказать, отторжение, всю жизнь висело над ней как проклятье, но это проклятье она старалась выдать не только другим — самой себе за высшее благо». Эренбург продолжает: «В любой сре­де она чувствовала себя изгнанником, из­гоем… В «Поэме конца» она сравнивает жизнь с гетто. Ее мир ей казался островом, а для других она слишком часто была ос­тровитянкой».
По древней заповеди, надлежит о мерт­вых ничего не говорить или говорить толь­ко хорошее. Цветаева умерла в 1941 году. Пятнадцать лет — это слишком большой срок для поминок. Илья Григорьевич Эрен­бург, задержавшись на поминках, продол­жает возжигать светильники, кадить ла­дан, плакать и рвать на себе волосы. По его словам, Марина Цветаева — выдающая­ся русская поэтесса, горячая патриотка России, имя ее должно стать в одном ряду с общепризнанными литераторами.
Ни одного цветаевского слова о ее рус­ской родине в статье Эренбурга, однако, не приводится. Зато цитируются стихи, выра­жающие истерическую любовь поэтессы к Германии в пору первой мировой войны: «Германия, мое безумье! Германия, моя лю­бовь!»
«Когда я думаю о русском характере ее поэзии, я,— продолжает Эренбург,— мень­ше всего обращаюсь к ее сказкам или к
тому, что она взяла от народной песни. Внешние приметы как бы говорят о другом: о знании и любви к самым различным сто­ронам— к древней Греции, к Германии, к Франции… Она писала стихи по-француз­ски и по-немецки. Однако повсюду, кроме России, она чувствовала себя иностранкой».
Свежо предание, но верится с трудом. Для доказательства патриотической любви Цветаевой к родине вспоминаются деревья: «калужские березы», «жаркая рябина», «печальный огонь бузины», «последняя кро­вавая бузина». Этого, конечно, мало. Ведь еще Добролюбов считал что любовь к ро­щам и холмам —это только первая, отро­ческая стадия любви к отечеству. А Цве­таева прошла многие стадии. Длительное пребывание в белой эмиграции — это такое обстоятельство, которое трудно не учиты­вать даже в поминальной речи.
Эмигрантами в свое время были А. Н. Толстой, Скиталец, А. И. Куприн, на чужбине умерли Л. Н. Андреев, И. А. Бу­нин. Печальные факты в их биографии, но, невзирая на это, они остаются в рус­ской литературе как ее талантливые дея­тели.
Цветаева не без поэтического дара, но место ее на русском Парнасе весьма скром­ное.
«Будучи часто не в ладах с веком,— пи­шет автор статьи,— Марина Цветаева мно­го сделала для того, чтобы художественно осмыслить и выразить чувства своих со­временников. Ее поэзия — поэзия откры­тий».
Да будет позволено нам не согласиться с этим категорическим утверждением.
Певцы «всяческой мертвечины» и пев­цы «всяческой жизни» (слова Маяков­ского) были до Цветаевой. Не ей принад­лежит приоритет 8 старом литературном флирте декадентов с безглазой старухой.
Автор обошел молчанием имя Федора Сологуба. Тот часто воспевал, прославлял, благословлял смерть. За сие занятие во
время оно Сологуб получил от Горького кличку «Смертяшкин». Цветаева повторяет зэды Смертяшкина. Стихотворение, датированное 1923 годом, начинается так:
Что же мне делать, слепцу и пасынку, В мире, где каждый и отч и зряч,
Где по анафемам, как по насыпям. Страсти, где насморком
Назван плач! Если поэтессе нечего делать в живом ми­ре, то остается ретироваться из него. Об этом говорится в стихотворении под ори­гинальным заголовком «Прокрасться…»: …А может — лучшая потеха Перстом Себастиана Баха Органного не тронуть эха? Прокрасться, не оставив праха На урну!..
Может быть, обманом Взять? Выписаться из широт? Так: временем, как океаном, Прокрасться, не встревожив вод…
И опять-таки у Смертяшкина преимуще­ство перед Цветаевой: не так заходил ум за разум, не так косноязычен был язык. Если приведенные в сборнике стихи объяв­ляются характерными для творчества по­этессы и даже образцами русской поэзии, то нам жаль усилий Ильи Григорьевича Эренбурга. Положительно зря возводит он в перл поэтического творения «дорожные грехи праздношатающейся музы» (выра­жение П. Вяземского).
В стихах Марины Цветаевой много вопро­сительных знаков. Вопросом хочется закон­чить наш рассказ про смертяшкиных и их апологетов из «Литературной Москвы».
Зачем кадило, ладан, плач и стон на берегах Москвы-реки? Неужели устроите­ли поминок и тризн кадят незабвенным покойникам для того, чтобы задеть живых своими кадилами? И это бывает. О таких манерах еще Баратынский писал.

История напоследок


Толстая книга с золотым тиснением на ледериновом переплете. Она вышла в конце 1956 года. Бе название—’«ЛитературнаяМо­сква». Слово «Москва» выделено красным цветом. Все современно в оформлении кни­ги: шрифты, орфография, пунктуация. Ятя, фиты, ижицы нет.
Но отсутствие старорежимных букв, столь мучивших нас в школьные годы, воспри­нимается как недостаток, когда читаешь во втором сборнике и Литературной Москвы» некоторые статьи, заметки и стихи. При чтении их вспоминается читанный украд­кой от учителей и родителей мрачный альманах под названием «Смерть». Там были ять, фита, ижица. Высохшая, кост­лявая, безглазая старуха с косой за спи­ной была главной героиней альманаха.
Имя этой старухи весьма часто встре­чается в «Литературной Москве».
В рассказе Ник. Жданова «Поездка на родину» писатель говорит о горожанине, оторвавшемся от деревни. Деревенский мир «по всем его понятиям давно уже не существовал на свете…» Герой был вызван в этот мир телеграммой о смерти матери. Приехав на родину, герой никаких пере-
мен и сдвигов в жизни не увидел. Все осталось в деревне неизменным…
Стихотворение Я. Акима рассказывает о скоропостижной смерти. «Просто смерть внезапную подножку нашему товарищу дает — просто вызывают неотложку, и она опаздывает. Вот… А потом на кладбище морозном скажем речь, как будто о чу­жом».
Писатель Юрий Олеша напечатал в сбор­нике отрывки из своих литературных дневников. Выписываем отрывок под циф­рой «20»:
«Я вспоминаю, что всю жизнь мешало мне жить постоянно появлявшееся сообра­жение, что, прежде чем начать жить спо­койно, я должен отделаться вот от этой за­боты… Забота рядилась в разные личины: то она была романом, который я собирал­ся написать (вот напишу роман и буду жить спокойно!), то квартирой, которую нужно было получить, то ликвидацией ссоры с кем-либо, то еще каким-нибудь обстоятель­ством. Однако, что бы ни было выполнено, я никогда не мог сказать себе: ну вот, на­конец-то теперь я буду жить спокойно. Очезидно, самое важное, что надо преодо­леть, чтобы жить спокойно,— это была сама жизнь. Таким образом можно свести это к парадоксу, что самым трудным, что было в жизни, была сама жизнь: подождите, вот умру и тогда уж буду жить!»
Славный автор «Трех толстяков» и «За­висти»! Дорогой Юрий Карлович! Не пу­гайте нас, ваших читателей и почитателей. Пишите роман, ссорьтесь, не пренебрегай­те коммунальными заботами, не покидайте земную юдоль, считая, что жизнь — это то, что надо преодолеть…

Разочарование года


Одно не совсем неизвестное западногерманское издательство по­желало недавно выпустить в свет новое издание старого «Путеводи­теля по Рейнской области и Пфальцу».
— Ничего не приукрашивайте и ничего не ухудшайте,— сказал изда­тель автору, ранее написавшему текст старого издания и считазшему-ся добросовестным челозеком.
Спустя три месяца писатель представил рукопись. Издатель рас­крыл ее наугад и начал читать:
«Великолепный вид на Рейн с его покрытыми виноградниками хол­мами открывается перед путешественником с Монастырской горы (в настоящее время доступ закрыт, так как здесь расположено коман­дование американской дивизии), откуда за один час ходьбы по идил­лической полевой дороге (в настоящее время закрыта для пешехо­дов— проезд для танков) можно попасть в местечко Зибензайлер, достопримечательное своей старинной готической ратушей (з настоя­щее время закрыта по случаю переоборудования под столовую шта­ба американского полка).
По великолепно раскинувшимся зеленым насаждениям (в настоя­щее время доступ закрыт по случаю сооружения американского аэродрома с двухкилометровой взлетной дорожкой) мы идем вдоль берега Мельничного ручья, своей прохладой манящего нас искупать­ся (в настоящее время купанье для немцев запрещено), попадаем в заповедник «Большого Дикого парка» (в настоящее зремя зход вослрещен в связи с сооружением американского больничного город-
ка на тысячу коек, с церковью и крематорием), бросаем взгляд на гору Лаутерберг (в настоящее время место расположения американ­ской метеорологической станции) и попадаем затем на тихое Мёнхвай-лерское озеро с его гигантскими плакучими ивами и живописными бе­регами (з настоящее время доступ для немцев прекращен по случаю сооружения большого комфортабельного американского поселка «Ма­лая Америка»).
После часа ходьбы в юго-западном напразлении по холмистой мест­ности (з настоящее время доступ эахрыт — территория для манезров 2-й танковой дивизии США «Ад на колесах») мы достигаем наконец городка Вингертсхаузена, цели нашего дневного путешествия, где мы наносим визит знаменитой «Старой пивной» на Рыночной площади (в настоящее время доступ разрешен только служащим американских оккупационных войск и их дамам). Удовлетворенные разнообразными впечатлениями дня, мы наконзц располагаемся на ночлег з гости­нице «Гнедой конь» (в настоящее время забронирована исключитель­но для американских гостей)».
Заззонил телефон. Издатель снял трубку. Побледнел. Положил трубку и сказал:
— Я очень сожалею, дорогой: мне только что сказали, что из на­шего издания ничего не выйдет. В настоящее время типография кон­фискована для печатания американского путеводителя по Рейнской области.